Первое открытие [К океану] - Николай Задорнов

— Предупредите всех своих товарищей, — отпуская американца, сказал Невельской, — что Россия присылает крейсера в Охотское море и что мы будем задерживать в этих водах все суда, без позволения занимающиеся у наших берегов какими-либо промыслами.

— Не рано ли, Геннадий Иванович? — заметил Казакевич.

— Если правительство не следит тут за порядком, мы сами должны стараться, сколь возможно, ограничить их деятельность, — сказал Невельской офицерам, когда американец уехал. — Говорит, в прошлом году пятьдесят китобойных судов промышляли в Охотском море и никому отчета не давали. И, конечно, жир топили на наших берегах.

— Ко дну бы его пустить, Геннадий Иванович, — поглядывая из-под щетинистых бровей на отходившего китобоя, сказал Подобин. — Я ему хотел пособить, а он оттолкнул руку. На судне у них грязь, одеяла как половики, вонища... А они в шелковых шарфах и с усами.

Пока шел досмотр американского судна, алеуты стояли у борта и с любопытством смотрели на все. Казакевич заметил это, когда уходил и когда пришел.

Судно американского шкипера пошло своим курсом, и тогда алеуты горячо заговорили между собой.

— Что случилось, Яранский? — спросил Казакевич одного из алеутов, который казался ему наиболее симпатичным и хорошо говорил по-русски. — Вы видели когда-нибудь этого шалопая?

— Нет, мы его не видели, — ответил Данила Иранский. — Но мы много видели этих кораблей и знаем их. Капитан напрасно их отпустил.

— Почему же?

Трое алеутов — Данила Яранский, Михайло Свининский и Иван Попков — начали наперебой говорить. Казакевич, видя, что рассказы их важны, позвал алеутов в свою каюту. Они бы хотели все сказать капитану, но боялись. В день, когда они прибыли на военном боте с острова Медного и взошли на борт «Байкала», капитан так ярился на кого-то и так грубо всем отвечал и со всех все время что-нибудь требовал, что они не решались подступиться к нему. Каждое его приказание они бросались исполнять опрометью и потом долго не могли прийти в себя.

Казакевич же, как они знали, был старшим после капитана на этом военном судне, он первый офицер, хозяин корабля и по характеру спокойней капитана; очень вежливый.

Алеуты, когда шли на Камчатку, не знали, куда их везут и что им придется делать. Ясно, что где-то ходить на байдарке, по мелководью.

Матросы, с которыми они жили в кубрике, расспрашивали их с живостью, как живут на Медном, какое начальство, есть ли поп, крещены ли, что едят, как женятся, и, конечно, в свою очередь, порассказали немало любопытного для алеутов, не делая никаких секретов.

— На Камчатке иностранные шхуны также разбойничают? — спросил Казакевич.

— Что на Камчатке! — воскликнул Иван Попков.; — Там есть гарнизон, полиция, пушки! А вот у нас.

— А что у вас?

— Выйдут на берег в красных рубахах и сразу пугают... Хватает кого хочет. Берет, что ему надо… На них работать. Вот в таких же красных рубахах, как был шкипер.

— Это чтобы видно было в море. Если идет на шлюпке — красную рубаху далеко видно, — пояснил Яранский.

— Или если упадет в море! — добавил Свининский.

— И пугает? — спросил Петр Васильевич.

— Конечно! Они всех пугают. На Алеутах, где Кадьяк, на Чукотском носу! Везде!

Казакевич поговорил с алеутами, вызвал подшкипера, велел выдать им форму, белье. Оказалось, что все они плавали на судах. Попков служил на компанейской шхуне, знал, как управлять парусами.

Казакевич потом сказал капитану:

— Алеуты разожгли своими рассказами ненависть в нашем экипаже к китобоям. Войтехович и тот мне говорил, как же, мол, бьют китов в наших водах и даже не берут всю добычу, часть убитых животных бросают. Подобин сначала даже не верил.

— Правительство Штатов еще в тридцать четвертом году сделало заявление о прекращении свободного промысла для своих граждан здесь. Запрещено американским судам приставать к нашим селениям. Этот шкипер откровенно сознался, что вместе с ним пришел с Сандвичевых островов целый китобойный флот.

— Алеуты говорят, что они съезжают на острова, рубят лес как на Алеутах, так и на Курилах, — кажется, безобидное занятие, а они жалуются: гибнет пушной зверь, особенно бобры, целые колонии исчезают. Разоряют туземные юрты и даже компанейские лавки-одиночки, а на объявление о запрете отвечают угрозами и смеются. По их словам, море во всех широтах и долготах принадлежит одинаково всем.

— А вы не сказали им, что положение переменится только после того, как откроем плавание по Амуру? Надо было.

— На острове Беринга американцы били зверей, и в ответ на протест начальника острова шкипер хотел разогнать его управление. Но когда служащие и алеуты приготовились к обороне, шхуна сразу ушла.

— Сколько было писано об этом разных бумаг! Компания жалеет деньги; чтобы снарядить крейсера, надо платить двести семьдесят тысяч за снаряжение судна. А в Вашингтоне американские хозяева подают петицию президенту с просьбой занять для них гавань и устроить станцию на Татарском берегу, и мы еще можем встретить там гостей...

— Алеут Попков говорит, что некоторые суда иностранцев даже оставались на зимовку у нас в Тугурском заливе. Но команды их почти вымирали от болезней...

Глава сорок шестая

ШХЕРЫ БЛАГОПОЛУЧИЯ

— До сахалинского берега по карте Крузенштерна остается тридцать пять миль, Геннадий Иванович, — доложил штурман Попов.

«Байкал» подходит к неисследованным берегам. Ночь наступала темная и ненастная. Звезды исчезли, небо заволокло тучами. Пошел дождь. Волн не слышно. Лишь изредка ударит в борт и накатит высоко.

— Двадцать две, вперед идет! — кричат с русленей[172]. Там каждые пятнадцать минут бросают лот.

Слабо светит фонарь, освещая компас и темные фигуры капитана и старшего лейтенанта в плащах, надетых поверх теплых пальто.

— Тридцать пять миль, — порядочно еще осталось. Пока такая глубина, пожалуй, можно смело двигаться, — говорит Казакевич.

Судно идет к восточному берегу Сахалина, на широту 51°40', где Крузенштерн нашел бар реки, преграждающий подход к материку. Крузенштерн предполагал, что там вытекает один из рукавов реки Амура, хотя и не был уверен в этом. Невельской прежде всего хотел проверить это предположение Крузенштерна.

— Карта может быть ошибочной, и берег ближе, чем мы думаем, — еще раз повторил капитан. — Можем прямо врезаться в него. Прикажите рифить паруса и располагайте ходом так, чтобы подойти к берегу с рассветом.

Ему показалось, что сквозь шум дождя из тьмы доносится какой-то грохот.

— На марсе! — крикнул он.

— Есть на марсе! — отозвался впередсмотрящий с мачты. — Слыхать бурун, ваше высокородие! — неуверенно крикнул матрос.

— Бурун?

— Так точно! Слышно, шумит! — тверже отозвался смотрящий.

— Действительно бурун, Геннадий Иванович! — сказал Казакевич.

— Вот тебе и тридцать пять миль! — воскликнул Невельской.

Раздался свисток боцмана, и матросы, прятавшиеся от дождя, кинулись к брасам и шкотам.

Рулевой налег на штурвал. Заполоскались паруса. Судно клонилось бортом. При свете фонаря видна стала пена, накатывающаяся на гребнях волн.

Теперь явственно слышался грохот прибоя. Морские волны где-то близко набегали на берег.

Когда судно спустилось на четыре мили, Невельской велел непрерывно бросать лот и на случай опасности держать оба якоря готовыми. Всю ночь не сходил вниз, вслушиваясь и всматриваясь туда, где за тьмой и волнами должны быть таинственные берега. «Байкал» шел ровно и спокойно, словно чувствуя то же напряжение, что и капитан...

С рассветом на горизонте из моря выступил голубой горный хребет. Разлоги между его вершинами окутал густой туман.

— Сахалин, Геннадий Иванович! — торжественно сказал вахтенный офицер, мичман Гейсмар.

Все офицеры были наверху и в торжественном молчании наблюдали приближение новой земли. Она казалась чистой и прозрачной, словно омытой океанскими водами.

Ветер дул навстречу «Байкалу» прямо с запада, ровный и умеренный. На море рябила слабая зыбь, похожая на рыбью чешую.

— Шестнадцать сажен! — клонясь над волной, кричал матрос, привязанный к вантам. — Вперед идет!

В круг подзорной трубы Невельской видел, как с вершин хребта сносило туман. Внизу, ближе к бригу, белели песчаные кошки[173], образующие низменный берег. За кошками виднелась вода. Похоже было, что там озеро или река, простершаяся до подножия сахалинских гор.

— Согласно карте Крузенштерна, до этих кошек остается около двадцати миль, — сказал Халезов, — а получается не больше пяти.

— Может быть, наши хронометры неверны? — спросил Невельской.

Ветер стихал. За кормой взошло громадное солнце. Бескрайные площади вод заполыхали слепящим белым пламенем, корабль шел среди пылающего океана. Он двигался все медленнее. Паруса ослабевали и начинали располаскивать.